korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

"Мой алфавит"

Моментальный снимок 1 (10.01.2012 2-04)


                                            Ю


Юмор. Не очень люблю я это слово… Именно само слово, а не то, что оно означает. Вот как услышу: «Это мужик с ю-у-умором…», так сразу коробит. Ощущение, словно комок бумаги проглотил.
     Или пишут в какой-нибудь статье: «Юмор писателя особенный…» И опять коробит, опять кажется, что драгоценнейший дар вызывать улыбку - свели к механическому действию, втиснули в термин, как в узенький ящик картотеки.
     А уж производные от «юмора» - «юморной», «юморок», «юморить»… Они обжигают своей пошлостью, так и проступают сквозь них туповатые физии с большими, изготовившимися к ржанию ртами…
    Нет, должно же быть какое-то другое слово… Где мой словарь синонимов?.. Та-а-ак…
     Слова «юмор» там вообще нет! Хм, любопытно. А что скажет толковый словарь Ожегова?... «Беззлобно-насмешливое отношение к чему-нибудь». Не исчерпывающее объяснение, но всё же ничего – это лучше, нежели одно, бесполезное, как затерявшаяся в кармане десятикопеечная монета, слово «юмор».
     Вспомнилось, как один балагур выдавал за столом одну за другой похабные истории об известных артистах. Изредка он взглядывал на меня и поспешно говорил: «Извините за юмор…»
     Может, в словаре иностранных слов найдётся хорошая замена этому слову?
     Не нашлась. Даже цитировать не стану – очень длинно, многословно, вязко. Нет ли «юмора» у Даля?...
     Есть! И, как всегда, дано дивное определение! Сколько раз находил я поддержку и утешение у благословенного Владимира Ивановича!.. «Весёлая, острая, шутливая складка ума, умеющая подмечать и резко, но безобидно выставлять странности нравов или обычаев; удаль, разгул иронии.» Каково? Это же просто маленький скрипичный концерт, а не словарная статья! Я даже чуть не полюбил слово «юмор»!..
     Почему ещё меня злит, что существует только один термин, обозначающий умение смешить или смеяться? Ведь шутить, острить, высмеивать, иронизировать, поднимать на смех, вышучивать, подкалывать, язвить, ехидничать, насмешничать, прикалываться, веселить – всё это не может называться словом «юмор». И даже если пристегнуть ещё одно понятие – «сатира», всё равно будет недостаточно. И если ещё сверху положить «иронию», легче не станет. Получается, мы должны удовлетвориться тремя вариантами: 1) Юмор – умение беззлобно высмеивать недостатки и противоречия человеческой жизни; 2) Сатира – осмеяние в резкой обличительной форме людских пороков и слабостей; 3) Ирония – тонкая насмешка, способность намекнуть на комизм ситуации, поведения человека и т. п..
     Опять вспомнился эпизод из моей жизни. Та немочка-феминистка, о которой я вспоминал в предыдущей статье, как-то со смехом рассказывала мне, что ковбой, рекламировавший сигареты «Мальборо» в течение многих лет, - умер.
     - А что смешного-то?- удивился я.
     - Ну как!... Тут же есть комизм: хвалил, хвалил сигареты «Мальборо», а потом от них заболел и – умер!
     - У русских и немцев отличается чувство юмора,- сумрачно произнёс я.
     - О, да-а,- с чувством превосходства отозвалась она. Я бы даже сказал, с иронией
     Ну вот, кстати, можно назвать это «юмором»? «Беззлобным высмеиванием недостатков и противоречий»? Без злобы так, по-хорошему, посмеялась девушка над тем, что ковбой помер! Очень мило… Или здесь уместнее использовать слово «сатира»? Да ведь немочка никого не обличала. Сама с удовольствием и много курила. Правда не «Мальборо», а «Кэмел», но, кажется, это не принципиально, да?.. Неужто же тут «ирония»?! Гм… «Тонкая насмешка»… «Намёк на комизм ситуации»… Никакого намёка не было, я отлично помню! Заливалась вовсю, прямо сияла вся! Феминистка, блин…
     Но ладно немка, а взять какой-нибудь хороший каламбур. Ну, не знаю… Не приходит ничего подходящего в голову. Не появляется в голове хорошего примера. Прямо как в песне: «А ходят в праздной суете разнообразные «не те»»… Ладно, просто игра слов. В одной сценке у Эрдмана говорят два персонажа.
     - Ну-ка покажитесь… Боже! На кого вы похожи?!
     - На маму.
     А здесь куда прикажете отнести шутку? К юмору? К сатире? К иронии? Да просто это смешно, вот и всё! А почему… Начнёшь анализировать, сразу станет не до смеху…
     Вот и я кончаю анализировать и по-прежнему твёрдо говорю: смех, смешное – слишком многообразно, сложно и глубоко, чтобы рассортировать их по ячейкам с номерами. И слово «юмор» не удовлетворяет. Это всё равно как называть «осадками» и дождь, и снегопад, и метель, и ливень… Слово обобщает, да обобщая – умерщвляет!
     И последнее. Нередко возникает у верующих вопрос: было ли чувство юмора у Христа? Я думаю – конечно, было! Была же в Нём, помимо Божественной, и Человеческая ипостась! Разве не был остроумным и светло-ироничным Его ответ на провокационный вопрос фарисеев об уплате подати («динарий кесаря»)? А когда Он иногда называл учеников Своих маловерами, мне думается, на устах Его была усталая и нежная улыбка.
     А глубоко верующий Венечка Ерофеев сказал по этому поводу:
     - Конечно, чувство юмора у Христа было! Иначе Он не сказал бы: «Не прелюбодействуйте!»
     Помню, как смеялся отец Октавио, когда я ему рассказал это. Мы смеялись… И Христос был с нами.


                                                   Я


Янковский. Мне он полюбился с детства. Помню, завораживающе действовала обложка журнала «Советский экран», там, на снимке, он сидел, облокотившись на спинку лавочки, устремив в тебя свой коронный взгляд исподлобья. Светлые глаза, полуусмешка в низу длинного худого лица, тяжёлая прядь – занавесом надо лбом. Загадочный. Волшебный. Совсем не предназначенный для советского экрана…
  
      «Обыкновенное чудо». Волшебник с русой бородой и узкими пальцами пианиста. Он припадал виском к книжным полкам, клал эти белые хрупкие пальцы на мерцающие корешки книг, произносил пламенный монолог, и музыка звучала тоже пламенно. Она усиливалась, рвалась в небеса, словно разгорающийся костёр. В глазах Волшебника накипали огненные слёзы…
   
     «Тот самый Мюнхгаузен». Там, после мучительных колебаний, любимая его кричит о том, что в пушку, из которой Мюнхгаузен должен лететь на луну, положили мокрый порох. Порох должен быть сухим, тогда, хоть и велика опасность взорваться, но есть и шанс взлететь к луне верхом на ядре. И она, любимая Мюнхгаузена, говорит – нет! почти визжит сквозь рыдания:
     - Они положили сухой порох, Карл! Они хотят помешать тебе, Карл!!...
     - Вот!- прикрыв глаза и вскинув вверх палец, выдыхает Мюнхгаузен.- Спасибо, Марта. Спасибо… Пусть завидуют. У кого ещё есть такая женщина?!
      Герой уже далёк от земли. Он уже почти там – на луне. И последнее препятствие – «ложь во спасение». И преодолеть его помогла та, кого он любит. Та, которая оказалась способной понять важность «смертельного полёта»…
  
      «Полёты во сне и наяву». Его героя зовут Сергеем? Кажется, так. Где-то у расплывчато-осеннего горизонта, перед мохнатой полосой леса танцуют, едят, пьют – ненужные надоевшие друзья и сослуживцы. А он стоит над обрывом. Перед ним висит канат с прикрученной палочкой. Это род качелей для раскачивания над рекой. Выждав пару мгновений, Сергей ловит пальцами конец каната, берётся обеими руками за палку, точно за крестовину меча. Вытирает щёку о плечо. Внимательный и насмешливый взгляд в сторону  веселящихся знакомых, сжатых расстоянием до размеров бабочек. Замедлившаяся, застывшая ненадолго песня внезапно с новой силой взмывает, ввинчивается в прогорклый осенний воздух, - и с нею вместе летит туда на канате Сергей…
   
     «Ностальгия». Помните? Он идёт со свечой через осушённую купальню. Кругом камни в кривых трещинах. Влажно и шершаво звучат его шаги по ещё не высохшим плитам. Длинное пальто. Вспотевшая прядь на лбу. В правой руке зажата свеча. Ладонь левой прикрывает от ветра заваливающийся язычок пламени.
      Герой должен перейти купальню с зажжённой свечой… Помните?

     «Крейцерова соната». Полумрак вагона. Чернота разрослась буйно, как бурьян или дикий кустарник. В ней – клочьями висят бело-жёлтые лица двух собеседников. Они обглоданы тьмой. Тусклое пятно остроносого слушателя. Взмокшее, небритое, со страдальческими морщинами лицо героя, убившего жену. Он воткнул ей нож между рёбер. Теперь оправдан и… едет куда-то. Убийца страдает, его корчит. Но он хочет всё объяснить случайному попутчику. Он наклоняет вперёд лоб. Расширяет глаза, увидевшие истину. Глаза, заглянувшие в самую глубь души своей и дотла её сжёгшие. И в раздражении на слепоту собеседника, убийца, говоря, оттягивает нижнюю губу. Голос его вибрирует, гудит, скрипит… Потрескивает, как горящее дерево. Он выдвигает лицо из мрака и, разъясняя суть случившейся трагедии, стучит указательным пальцем по столу, как по единственной верно звучащей клавише…

      Янковский недавно умер. Царство ему небесное. Были артисты хорошие, прекрасные, посредственные, запоминающиеся, примелькавшиеся… А были и такие, которые становились чем-то больше, нежели артистами. Так же, как, скажем, закатная рыже-золотая, потрясающая полоса на стене старого собора – нечто иное, не просто «свет на стене».
Tags: "Мой алфавит"
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments