korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

"Мой алфавит"

Лермонтов


                                           К


Красота. Та-а-а-ак!... Потираю руки в предвкушении. Очччень любопытная тема!
     Начнём вот с чего. Много ли красивых героинь придумано господами сочинителями? О, да! От Пенелопы до какой-нибудь Марии или Матильды из современного дамского романа. Есть ли описания их внешности в повестях и романах? Ещё бы! Иногда – наиподробнейшие. Но есть ли хоть одно, дающее абсолютно точное представление о том, как они выглядели? Такое, чтобы возникла в воображении чёткая «фотография» этой девушки или дамы? Нет. Нет! Читая, как выглядела, скажем, Анна Каренина, вы можете ясно понять, что это за тип женщины. Анна в процессе чтения всё явственней прорисовывается сквозь какие-то мглистые напластования, она становится всё живее, вы уже не только знаете, что она дышит, вы уже видите, как она дышит, как медленно колеблется её полная грудь в вырезе бального платья. Но «фотоснимка» нет. Внешний облик остаётся довольно расплывчатым. И это даже у великого писателя!
      Ну и как можно дать точное определение понятию «красота», если даже описать частное её проявление – внешность привлекательной женщины, невозможно? Словарные статьи, естественно, дают самые общие формулировки. Эффектные афористичные высказывания о красоте известных личностей бывают замечательны, но зачастую дают более точное представление о самих этих личностях, нежели о «красоте».
    «Женская красота – это одно из напоминаний о том, что Гармония реально существует.» «Большое количество волшебных совпадений, в результате которых возникает настоящее чудо, – вот, что, по сути, женская красота». «По-настоящему женщина красива, если, увидев её, мужчина думает, достоин ли он её.» «Истинная физичиская красота никогда не вызывает восхищения в чистом виде. Всегда примешиваются либо зависть, либо огорчение, из-за того, что так мало истинно красивых людей. Либо мелкая радость, что их так мало.» «Красота – один из божественных даров, которого особенно сложно оказаться достойным». «Женская красота – загадка, разгадывать которую пытаются только женщины. Мужчины же просто поклоняются ей.»
     Ну хорошо, ну Бог с ними, с писателями. А художники? Много ли действительно красивых женщин в бесконечном ряде портретов? Н-ну, если конкретно припомнить? Мона Лиза? Бесспорно, интересная женщина. Но кра-си-ва-я ли? Чего в ней больше – притягивающего или останавливающего? Да и чисто физически вряд ли она является эталоном красоты. Может, в эпоху Леонардо и являлась… Но и в этом твёрдой уверенности нет.
     Венера Боттичелли? Как образ, как символ, она хороша. Но оденьте её мысленно в любую, пусть и самую красивую одежду, измените ей позу, придайте Венере больше человеческой естественности. И что?... Милое, несколько меланхоличное создание. Больше всего ей, по-моему, подошёл бы наряд православной девушки – благостная кофточка, смиренный платочек, скромная длинная юбка. Так всё… прилично… и так… тоскливо!!
     А вот эта вот… «Незнакомка» Крамского… Ну, «Неизвестная», «Неизвестная»! Подумаешь, ошибся… Это для вас, искусствоведы, это принципиально важно. Попробуй, скажи при них «Три богатыря»! Сразу поднимется «Девятый вал»! «Михал Михалыч! Ну уж от вас-то мы не ожидали!... Какие «Три богатыря»?!! Просто «Богатыри»!...» Эххххх!.. Хорошо ещё, Васнецов отдумал назвать своё произведение «Богатыри – Добрыня, Илья и Алёша Попович на богатырском выезде примечают в поле – нет ли где ворога, не обижают ли где кого». А ведь хотел так назвать! Я серьёзно!
     Жалко, проскочил уже букву «и», а то поговорил бы я об искусствоведах… до полного удовлетворения… Ладно, вернёмся к прекрасному. К «неизвестной незнакомке».
     Красивая она? Пожалуй. Именно пожалуй, красивая. Почти привлекательная. И дело тут вовсе не в том, что со сменой эпох меняется и эталон женской красоты. Вообще «модный женский тип» хоть и существует, но значение его сильно преувеличивается. Так уж все поголовно были влюблены в Мэрилин Монро? Или неужели «весь мир» готов был пасть к прелестным ножкам Брижит Бардо? Неужто никто не устоял?.. Думается, «Неизвестная» скорее вызывает не слишком здоровое любопытство, желание узнать, как её на самом-то деле зовут, да чем она занимается, да есть ли муж… Домашним её адресом лично я бы не заинтересовался, даже если бы жил в то время. Да ещё  и неизвестно, как «Неизвестную» зовут. А ну как Варвара Евграфовна Пташук… Тогда понятно, почему предпочтительней ей оставаться незнакомкой.
     Глянул в Интернет. Есть версия, что прототипом была крестьянка Матрёна Саввишна, вышедшая за дворянина Бестужева. Другая версия – на полотне фаворитка Александра I-го, грузинская княжна Варвара(!) Туркестанишвили. Прям, как в воду я глядел!..
     Одним словом, образ образом, а по-женски привлекательных лиц что-то не припомню я в мировой живописи. Так, разве что, случайно, проявится вдруг на втором-третьем плане действительно пригожее личико. Но уж даже и не припомню, где конкретно я эти личики видел… А, вспомнил! Есть один портрет, на котором изображена привлекательная лично для меня дама! «Мадам Савари» Ренуара. Такая мягко-женственная, плавящаяся на золотисто-розовом фоне… Рыжеватая блондинка с чуть выдвинувшимся вперёд, на зрителя, лицом… Выражение этого лица неопределённое, как бы развеянное лёгким и нежным ветерком. А взгляд глубокий, естественно-ласковый… Хотя, надо бы проверить, ещё раз посмотреть репродукцию. Мало ли, что мне нравилось когда-то…
     Ну вот, опять разочарование! Впрочем, возможно, дело в качестве репродукции…
     Итак, с «красотой» всё не так просто. И это ещё только о физической красоте, о внешней женской привлекательности шла речь! А сколько других всевозможных есть «красот»!
     И действительно важно то, что встретишь, бывает, женщину, и первое впечатление от неё – ничего особенного, даже и недостатки всякие так и лезут в глаза. Ну, там, сапожки какие-то сиротские, сними один такой, поставь перед собой – очень быстро сердобольные граждане туда мелочи накидают. Фигура далека от того самого пресловутого эталона: явно тело не терзалось стальными тренажёрами. Смешная курточка. В лице мало общего с обликом дам, рождённых чтобы служить заготовкой для росписи косметикой. Да ещё и пластика угловатая, видно не привыкла, бедная, туманить мозг мужчин продуманными движениями. Но вот замечаешь… что безумно интересно тебе следить за малейшим изменением её мимики. И когда глаза её сверкают, одновременно что-то начинает посвёркивать где-то в тёмных твоих глубинах… И не отрываешь глаз от её нежной светящейся щеки, терпеливо ожидая, когда она округлится от улыбки… Почему-то безумно начинают интересовать её пальцы… И говорить с ней тебе приходится с усилием – «волнение», понимаете ли, «стесняет грудь». И вот она уходит, а с ней уходит из жизни половина самого важного. И ты идёшь в свою сторону, в своём направлении, возвращаешься, куда надо, и на ходу шепчешь: «Какая красивая… какая хорошая…»
     Простите? Не расслышал?.. Душа?.. Ох-х!.. Конечно. Душа. Душа, конечно, самое главное. Но… Как же она хороша в своих сиротских сапожках! Вот снял бы один и зацеловал его до смерти!!!



                                      Л


Лермонтов. По воспоминаниям тех, кто был с ним знаком, он имел отталкивающую наружность. Малого роста, с непропорционально широким и коротким туловищем на кривых ногах, двигался он, видимо, быстро и проворно, отчего казался похожим на какого-то шута, гофманского человечка, выскочившего из скрипичного футляра или старинных напольных часов. На крупной ассиметричной голове блестела жиденькая прилизанная прядь волос. Она только подчёркивала неправильность огромного черепа. Скулы, лоб были широкими и выпуклыми, а маленький нос вдавливался в лицо, словно под нажатием невидимого безжалостного пальца. Невероятно широкая нижняя челюсть, насмешливо-подвижный рот… Офицерские усики не могли хоть сколько-нибудь скрасить Лермонтова.
     В подростковом возрасте он получил от товарищей кличку Маёшка. По имени героя какого-то журнала той поры. Был там кривляющийся горбатый уродец по кличке Майо…
     Кхм, не напутал ли я чего? Сейчас проверю по книге воспоминаний о Михаиле Юрьевиче…

     Да, всё так. Только ещё можно добавить, что журнальный Майо отличался также едким остроумием и склонностью к жестоким шуткам. Лермонтов, как известно, был большим любителем по этой части. Зато глаза его были прекрасны… Нет, невыносимо стало писать дальше!!!
     «Собою нехорош, но глаза – изумительны!» Пошло! Пошло! Пошло!...
     Каков был Лермонтов собой? Видимо, действительно не слишком привлекателен. Насколько же были «прекрасны» его глаза не берусь судить. Современники пишут о «тяжести» лермонтовского взгляда. И о том, что глаза его были черны «как угли». Поверить ли, что именно, как угли? А отчего же не как чернослив? Или гагаты? Не-е-ет, па-азвольте, па-азвольте… У Лермонтова должны быть, как угли-с! Причём раскалённые-с!» Неужто же «раскалённые»? Так ведь раскалённые-то они красные… «Ну… Ну, значит, просто «горячие»! «Горячие» вас устраивают?» Нет. Нет! Не устраивают! Эти, «лично его знавшие» даже не могут сойтись в определении цвета его волос. Одни пишут «тёмно-каштановые, почти чёрные», другие – «золотисто-белокурые». Специалисты снисходительно улыбаются. «Не-ет, сейчас мы вам объясним… Дело в том, что у Лермонтова были… тёмно-каштановые волосы, НО! вот здесь вот, поперёк, э-э-э, причёски, у него была одна СВЕТЛАЯ, ПОЧТИ БЕЛАЯ ПРЯДЬ!.. Понимаете?» Нет, не желаю понимать! Вот что…
     Невозможно в точности представить себе внешность поэта. Портреты – ерунда, на них лицо - явно приукрашенное, смазанное угодливой кистью чуть не до гладкости яйца. Чуть живее автопортрет, но, вопреки устоявшемуся мнению, я не считаю, что у Лермонтова были какие-то выдающиеся способности художника. Кто-то сказал, что единственный рисунок, где лицо его похоже – это набросок, сделанный кем-то с Лермонтова, лежащего на смертном одре. Не видел…

     Нашёл в Интернете… Просто мёртвый человек. Мог бы быть и рядовым солдатом.
     Да-а, а как я хотел найти когда-то эту работу! Думал, увижу нечто особенное, неожиданно раскрывающее образ самого мистического из всех российских поэтов… Снова обмануты ожидания!..
     Что за сумбур такой у меня получился?... Почему я пишу сейчас так бессвязно, так путано? Ответ будет ясный и чёткий, только если я буду совершенно честен перед собой и читателем. С детских лет я не придавал большого значения лермонтовским портретам. Они никак не раскрывали поэта. Они были слишком условны. Неясно оставалось, что более интересовало живописца – лицо или мундир. Живого Лермонтова я никак не мог себе представить. Как уже говорил, несколько прояснялся образ благодаря автопортрету. Там Михаил Юрьевич задумчив и капризен. Обиженный мальчик в бурке, накинутой на плечо…
     А вот как прочитал у Веллера, что Лермонтов был неказистым и отталкивающим забиякой – погрузился в размышления. Это принципиально важно. Если он был некрасив, тогда многое в его жизни и произведениях оценивается по-новому. Прочитал несколько свидетельств очевидцев – с них-то я как раз и начал эту главку. Да, непривлекателен, взгляд тяжёлый, труднопереносимый. Но  временами – прекрасный. С какой-то нездешней, запредельной грустью. (Да простят меня боги за «нездешнюю» и «запредельную»!) И в незаконченном «Вадиме» главный герой – тоскующий, никем не понятый горбун…
     И тут я увидел его – Лермонтова – с такой потрясающей отчётливостью, что мог бы сей же час сесть и нарисовать его несколькими сильными линиями карандаша. Скривившееся туловище. Огромная голова, сильно расширенная, обжатая сверху гладкой чёлкой… Глубоко вдвинутые в орбиты, мерцающие свечками в монашеских пещерках, глаза, где горестное одиночество мгновенно может преобразиться прожигающей насквозь насмешкой. Растянутая скулами желтоватая кожа. Вздёрнутый красноватый носик и жидковатые усики над губами, сложенными в скорбную или насмешливую улыбку…
     И это так потрясло меня… А сейчас захотел поделиться ощущением… Стал сверяться с книгами, портретами, комментариями… Усомнился, что мой портрет точен… Расстроился… Вот и получилось… что получилось…



                                                   М
 

Матерщина. Ну вот и добрались до «низменной темы». Это вам не «жирандоль». И даже не «ёж»… твою мышь…
     Долгое время я матерных слов не понимал, даже если слышал – на улице, в школе или в каком-нибудь «общественном месте». Я знал, что они есть: в тех же книгах, которые читал, попадались фразы типа «матерно выругался», «обложил по матери». Но постепенно, к среднему школьному возрасту, я узнавал «зазорные» выражения и даже изредка пробовал их произносить. Удовольствия от этого не было никакого. Тут, как с выпивкой, - сначала только тошнит и чужой неприятный привкус во рту. Но постепенно втягиваешься и…
      Ни матершинником, ни пьяницей я не стал. Зачем пьёт алкоголик мне умозрительно понятно. Организм его, да и сама личность нуждаются в вине, как в воздухе. Существование в полузабытье (или почти полном забытье) – приманчиво, но неизменная деградация, следующая за пьянством, - останавливает. Уход от реальности чреват тем, что на замену этой реальности приходит нечто кошмарное. Мир пьяных грёз лжив и коварен. Он разрушает личность.
     Матерщина же отвратительна другим… Я вовсе не чистоплюй. Среди самых дорогих моему сердцу людей – пьющие Венечка, Довлатов, Олеша, Высоцкий, Галич. Уайльд тоже в последний период жизни пристрастился к горячительным напиткам. Но много ли среди пьющей братии венечек и уайльдов? И всякому ли дан такой божественный интеллект, как тому же Венедикту Ерофееву, которому и пьянство служило темой для блистательных импровизаций? Ответа не жду, он очевиден.
     Вот и с матом, примерно, то же. Одно дело, когда пара качающихся парней, идущих навстречу, изблёвывают с прихлюпом, с мерзкой надсадой, -  нецензурные слова. И совсем другое, если обожаемый Венечка говорит: «Поспешишь – блядей насмешишь».
     Филолог объяснил бы, как возникли матерные слова, эти лязгающие рычаги без которых машина разговора у многих работать не может. Только эти филологи… Нет, я сам, в сущности, из филологической семьи. Но вот именно поэтому я знаю цену всем этим научным изысканиям. Где-то читал я или слышал, что изначально физическая близость у наших пращуров почиталась сакральной, и слова, связанные с соитием, запрещалось произносить, как обладающие особой мистической силой. Впоследствии один культ сменился другим, скажем, - зооморфическим. И прежние священные слова, с которых сняли табу, превратились в смешные, постыдные, ругательные. Так люди совместили уже неактуальную запретность с осмеянием отживших кумиров. А интимной близости стали стыдиться, как того, чему некогда напрасно поклонялись. Убедительная версия?.. Более-менее…
     А вот предположим - нечто подобное случилось бы с процессом приготовления и употребления пищи. Тогда бы «неприличными» стали названия продуктов и действия, связанные с готовкой. И с жеванием, например. Вот бы и выкрикивал человек, попавший молотком по пальцу: «Ку-ле-бя-ка-а!.. Ой, жареное мясо, больно-то ка-ак!»
     А в пылу дискуссии другой орал бы на собеседника: «Да ты, соль, замариновал уже перебивать, суп гороховый!»
     А перед дракой один обзывал другого, доводя и его и себя до нужного градуса: «Я таких, как ты и солил, и перчил, и засахаривал! Да я тебя на первое употреблю, детей и жену твоих – на второе, а папу с мамой – на третье! Ну, иди сюда, чего – тухнуть начал? Ну иди, я тя всухомятку сжую, горбушка плесневая!..»
     Неразборчивую в связях женщину называли бы, скажем, «общепитом». Недалёкого мужчину – «недосолом». Обманщика, болтуна – «ступкой» или «дуршлагом». Синонимом слова «болтать» стало бы «булькать». Жуткой угрозой звучало бы: «Я тя на хлеб намажу и в духовку засуну!» Наконец, очень обидным оскорблением стало бы « ах ты, борщ двухнедельный» и «колбаса ты диетическая». И посылали бы не… а говорили: «Утекай ты с накипью!», «лети в собачью миску!», «прокисай с молоком, хрящ неразжёванный!»
     Однако, я здорово уклонился в сторону. Мат есть, и с его существованием я с трудом, но мирюсь. Начинаю тосковать, когда при мне «выражаются». Но легко смеюсь и оживляюсь, если вдруг мой знакомый с изумительной артистичностью вплетёт вдруг в свой монолог бранное слово. Тогда я радуюсь нейтрализации изначального «смрадного» его значения. Получаю «филологическое» наслаждение…
     Какой бы привести пример напоследок… Ну, правда, слово тут будет не вполне матерное… полунеприличное. Ладно, всё равно ничего лучше в голову сейчас не придёт…
     Работал я в малом предприятии, выполнявшем художественно-оформительские работы. Сваривали, красили, пилили, резали, сколачивали… Инструментов имелось не много. Тисков – дефицит. И зажать доску, чтобы отпилить кусок, иной раз было нечем. Приходилось класть её на стол, садиться одному из нас сверху, чтобы она не дёргалась. Другой же, сердито орудовал пилой, называя шефа нашего отнюдь не «кулинарными» терминами. Как-то раз скульптор Роман, похожий на обаятельного моржа, заявил своим рокочущим басом:
     - Нет, ребят, надо как-то менять условия труда… А то каждый раз, как нужно чего-то отпилить, – либо Мишаню, либо Рому звать приходится. Чтобы задницей «дэталь» придерживать!.. А моя жопа, извиняюсь, слишком дорого стоит, чтобы её так халатно использовать! Всё-таки Строгановку заканчивал… И стаж приличный…

 
Tags: "Мой алфавит"
Subscribe

  • "Мой алфавит"

    Ю Юмор. Не очень люблю я это слово… Именно само слово, а не то, что оно означает. Вот как услышу: «Это мужик с…

  • "Мой алфавит"

    Ь Мягкий знак. Да-а, помню, оказала мне как-то мягкий знак внимания одна дамочка… Э Эмансипация. Давайте…

  • "Мой алфавит"

    Щ Щегол. Птица… Понятное дело, что птица! А как он выглядит? У Мандельштама стихи были с виртуозным описанием щегла… Как…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments