korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

Categories:

"Семья Топтуновых" (Часть Четвёртая)

Христос в Эммаусе


                                                       4

    Мало, всё-таки, счастливых семей!.. И в каждой несчастливой есть один член семьи, который особенно несчастен. И отец Фёдор точно знал: у Топтуновых  - это мама, Аннушка. И, как уже было сказано ранее, самое досадное было то, что физически, телесно, молодая женщина выглядела на редкость здоровой, свежей, полноценной. Кожа лица у неё была младенчески нежная, розово светящаяся… Но глаза такие тоскливые!.. И такое напряжение во всей крупной, убийственно скромно одетой фигуре! Отец Фёдор долго не мог подобрать точное сравнение, наконец, нашёл. Анна выглядела как роскошный букет, поставленный в ржавый бидон, с которым советские старухи таскались по утрам за молоком. И, судя по всему, вода в бидоне отсутствовала, и вот-вот должно было начаться увядание… Смотреть на это было несносно…

   Как-то раз несколько прихожанок пришли в церковь помочь убраться: почистить золочёные подсвечники, вымыть окна и т. п.. Пришла с ними и Анна, с пугливой покорностью принялась тереть тряпочкой оконное стекло. Прочие дамы, девушки и старушенции работали бойко, кто с искренним, кто с напускным усердием. Переговаривались, даже пересмеивались иногда: отец Фёдор был в храме, а при нём благоговейно помалкивать как-то не получалось. Он легко передвигался от одной женщины в платочке к другой, сверкал артистически белозубой улыбкой, одной помогал положить на пол тяжёлый, чуть не в рост человека, подсвечник, другой подносил ведро с чистой водой, третьей говорил что-то смешное, и она конфузливо хихикала куда-то в согнутую кисть руки… Анна же молча тёрла окно, и тяжёлая коса её качалась не то как тягостный маятник, не то как якорная цепь…

    - Аня, полно вам…

    Молодая женщина повернула к священнику круглое лицо, и опять пронзила сердце отца Фёдора острая жалость при виде её голубых глаз, переполненных беспокойством и

тоской.

    - Оставьте, другие вымоют. Идёмте-ка лучше в «домик». Мне поговорить с вами хочется…

    Тишина, как известно, бывает разной. Краткая пауза после того, как сообщат дурное известие, – всасывает звуки, как в воронку. Пауза эта обволакивает всё чем-то бесцветно-серым; осознание случившегося мерцает в этом сером, как холодная сталь. Тишина в зрительном зале, когда постепенно меркнет свет и смолкает чей-то последний торопливый кашель, – не пустая: и сердце, и весь зал на две-три секунды заполнены надеждой, ожиданием чуда. Из этого безмолвия первый звук вырастает, словно чудесное дерево.

    Тишина в комнате отца Фёдора была теперь грустная и пустая. Точно вот работал кое-как, ослабевая постепенно, некий механизм… И вот окончательно остановился. И медленно осознаётся его ненужность теперь и бессмысленность… Даже стенные часы сейчас стучали слишком тихо и слишком мерно, как бы подтверждая: «Належды нет… нет… нет… нет…»

     - Значит, никогда-никогда вы в Бога не верили?- спросил, наконец, отец Фёдор, раздумчиво и осторожно вращая чашку на блюдце.

    Анна отрицательно покачала головой.

    - Ну да, а в церковь ходили, потому что так мама хотела… А потом – муж… Так?

    Анна кивнула дважды, продолжая смотреть куда-то в угол.

    - И… даже в детстве не верили?

    Она устало и болезненно прищурилась, припоминая.

    - Я всегда маму боялась. Я, когда была маленькая, думала, что она самая главная… Начальница над миром. А Бог… Н-ну, он вроде сослуживец её… У меня ведь папы не было. Вот мне и казалось, что она может когда-нибудь Бога к нам домой позвать, чтобы Он меня вместо папы отругал или наказал как-то… Вы знаете, мама моя человек властный. Я всегда её боялась. И что есть какой-то Бог, который её сильней и… могущественней, что ли… даже представить не могла. Да не только я, - все маму боялись… И боятся. Кроме вас…

    Анна слабо усмехнулась.

    - А вы её любите, Анечка?

    - Я? Я… наверно… никого не люблю, отец Фёдор.

    - Совсем никого?

    - Мне трудно было любить. Подруг в школе не было. Я думала: как их домой приведу? Вдруг они маме не понравятся? И в институте так же было. Там мне, правда, понравился один… На один курс старше.

    - И что?

    - Я сказала ей… И мама запретила категорически нам общаться. Сказала: «Какой жених?! Какая свадьба?!» А я о свадьбе и не думала даже… Просто хотела с ним… встречаться.

    - А как же вы с Сашей сошлись?

    - Он маме понравился. Увидела его в храме нашем, говорит мне потом: «Вот это твой муж. Давай, готовься – скоро поженитесь.» Ну и… поженились. Потом родила Никиту…

    - А Никиту-то и Настюшу вы любите? Детей-то своих?

    - Не знаю… Я вот помню, когда рожала – очень больно было. Совсем плохо. А я всё боялась, что громко кричать буду… Знаете, меня, когда в больницу собирались везти, мама в прихожей строго так сказала: «Ты там будь на высоте! Не ори громко, не позорь меня перед людьми!»

    Священник не выдержал, прижал к глазам ладони и простонал:

    - Господи!... Это же… Как же это?!!..

    Аня побледнела, с ужасом впилась в него глазами.

    - А вы ей только не говорите, отец Фёдор! Пожалуйста, не говорите, ладно?...

    По счастью не так уж часто такое бывало… Но всё же бывало, когда отец Фёдор ощущал полную беспомощность. Как,как происходят такие вещи?? Молодая, здоровая, полноценная женщина… красивая… А внутри – только дикий животный страх перед матерью. Страх, вытеснивший все почти прочие чувства и даже её, анечкин, материнский инстинкт! Какое-то нечеловеческое, чудовищное существование – машинальное, полубредовое, с задавливанием, сжатием души до размера копейки!!! Да лучше бы ей, Ане, взбунтоваться, надерзить матери, развестись с мужем… Да и в церковь зачем ходить, если веры ни на грош?! Боже, отчего она не ушла из дома ещё в юности?! Почему не стала возлюбленной того, который на один курс старше, пусть бы даже он и оказался негодяем, прохвостом?!... Всё бы лучше, чем такая покорность, такое самоуничтожение из-за страха перед матерью… А ведь дело-то, пожалуй, не только в матери. Евгения Михайловна человек трудный, деспотичный – уж не без того. Но, видно, с рождения в самой Анечке заложена была… нет, не кротость – овечья, бессмысленная покорность и слабость. И как только она живёт в таком состоянии?! Как рассудок такое выдерживает?!..

    Время шло. Постепенно семья Топтуновых отходила от отца Фёдора. Спокойней, привычней было исповедоваться отцу Михаилу, в меру строгому, очень представительному и внушительному. Говорил он вещи понятные, «правильные», требующие дисциплины и простого выполнения. «Что можно и чего нельзя кушать в пост», «сколько раз читать такую-то молитву», «какие книжки можно, а какие нельзя читать детям», «в какое конкретно «святое» место нужно поехать на каникулах»…

    Евгения Михайловна, правда, заметно смягчилась и уже не так надменно стоит в храме. Временами она даже совсем по-детски, доверчиво улыбается собеседнику, и  если прежде она часто реагировала на что-то с раздражением, - теперь грустно отворачивается и  задумывается. И внуки перестали её сторониться, как бывало раньше. А бесстрашная Настька даже иногда развлекается тем, что выдёргивает ниточки из бахромы бабушкиной шали.

    С отцом Фёдором Евгения Михайловна здоровается чуть заискивающе, но исповедоваться ему отчего-то побаивается. Наверно, не хочет ещё одного «душевного переворота». Не готова…

    Александр Топтунов же старается отца Фёдора не замечать. За благословением не подходит и только хмурится. Кое-кто деликатно и очень убедительно объяснил ему, что такие, как отец Фёдор, батюшки в православной церкви есть, но, слава Богу, их немного и нужны они для тех, кто «любомудрием увлекаются». А спасение-то не в мудрствованиях, а в смирении и… т. д.. Ну а отец Михаил особо отмечает Александра Топтунова, называет в глаза «опорой семьи и храма». Молодой отец из-за этого чувствует прилив сил и рад горы своротить от такого отношения настоятеля. Последний же после этакой «победы» стал много добрее и терпимее относиться к отцу Фёдору, с которым у них отношения всегда были сложноватые…

    Очень жаль было отцу Фёдору потерять топтуновских детишек. Никитка, увидев его в храме, отводит глаза и становится печальным. Был случай, мальчик, ожидая родителей, стоял на коленках перед скамейкой в церкви и, прижимая к ней листок бумаги, рисовал что-то. Отец Фёдор подошёл и погладил Никитку по остриженному под горшок затылку. Никитка обернулся, нахмурился, совсем как папа, закрыл рисунок всем телом. Священник покраснел и, сказав: «Прости, милый, не хотел тебе мешать», поспешил отойти.

    А запуганная Анечка забеременела. Жалобно-старомодное её платье распирается круглым животом, и бледно-сиреневая курточка с трудом застёгивается спереди. Анечка стала сонной и вялой, но зато иногда улыбается – слабенько, словно бы через силу. Отца Фёдора, как и муж, старается не замечать, но, проходя мимо него, чуть розовеет и, вроде бы, что-то произносит беззвучно. Интересно, что?

       

Tags: "Семья Топтуновых"
Subscribe

  • "Мультфильмы" (глава пятая)

    V Западный ветер. Заграничные мультфильмы в моём детстве показывали по телевизору редко. Особенно западные, конечно. Хотя, я помню, несколько…

  • "Мультфильмы" (глава четвёртая)

    IV Волшебное парение. Мультфильмы в моём детстве снимали разные. Были такие, знаете, холодновато-патриотические. С батальными сценами, с летящими…

  • "Мультфильмы" (глава третья)

    III Поросята… Смешно? Очень сложно мне сейчас оценивать классические мультфильмы, такие, как дилогия о Карлсоне, трилогия о Винни-Пухе или…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments