korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

Categories:

Рассказ-импровизация

Когда-то в своём ЖЖ я попросил моих читателей прислать мне название рассказа, его первую и последнюю фразу. И, используя это, я сочинял рассказы-импровизации. На днях моя коллега Елена Самвелова прислала мне это: " Рассказик под названием "Шкатулка с секретом".
Первое предложение:
"Проснулся я до звонка будильника, но день начинать не хотелось."
Последнее:
"Беспомощные веки трепетали,как блёклые крылышки мотылька..."
Вот что получилось.


Шкатулка с секретом


Проснулся я до звонка будильника, но день начинать не хотелось.
Так же не хотелось и продлевать тягостную дремоту. Неприятное сновидение ещё не закончилось, оно медленно таяло, рассеивалось, и враждебные мне образы — всё пытались достать меня — ускользающего, выныривающего из мутной воды сна.
И вот я уже не сплю. Отчётливо тикает будильник на столе. Готовится взорваться неприятным бестактным дребезгом. Сквозь шторы сочится скупой утренний свет.
Я думаю:
«О чём был сон?.. Люди… Да, несколько человек в какой-то комнате пили вино, похожее на елей. Предлагали выпить мне и смеялись, зная, что я, сидящий от них на расстоянии, парализован и не могу встать, чтобы присоединиться к ним… Как они смеялись? Не как люди, а, скорее, как дУхи. В их сероватых неясных очертаниях угадывались образы без обликов. Полуразмытые лица, намёки на смеющиеся рты, что-то такое вместо глаз. В этих фигурах было нечто, роднящее их с водой, мглой, туманом. А за окном в той комнате радостно, как только в детстве бывает, зеленела, залитая солнцем листва, и голубело небо.
И ещё было что-то… Забыл…
Ну что же, сон более-менее ясен...»
Последнюю фразу я произношу мысленно не потому, что действительно понимаю смысл моего сновидения. Просто если с уверенностью говоришь «тут всё ясно», невольно ободряешься. И вправду начинаешь лучше соображать.
Во всяком случае, так мне кажется.

«Радостная зелень за окном — это, конечно же, воспоминания о безмятежном и счастливом детстве. А непонятные люди в комнате — воплощение реальности. Взрослого, отталкивающего мира. Это те люди, которых я знаю, или случайные прохожие, или пассажиры, с которыми я сталкиваюсь на улице, в транспорте. Они не любят меня, они мои недоброжелатели. Я боюсь их издёвок, их безжалостного равнодушия.
Но это лишь дУхи, образы, олицетворения.
Такими мне представляются люди только потому лишь, что я не нахожу в них безусловной, безоговорочной любви к себе. Это меня расстраивает, вызывает разочарованность, раздражение, даже злобу. И да, меня парализует страх перед реальностью. Во сне я прикован к стулу, и странные силуэты пьют вино, похожее на елей — на отдалении.
Почему елей? Нет ли тут параллели с церковным обрядом?
Есть, пожалуй. В одном фильме, недавно мною виденном, священник добавляет в святую воду желтоватое масло. Возможно, елей.
Елей попал в сон из фильма, это ясно. Но почему именно он? Елей… елей… Успокоительное нечто, сладкое… льстивое… Люди за столом угощаются елеем, то есть участвуют в неком обряде, суть которого — доставить друг другу радость и самим получить удовольствие. Наверно, так олицетворились во сне условности, законы общения между собой других людей… Хотел ли я в сновидении пить вместе с ними? Да, в общем, не очень-то.
Но одно дело не пить, когда предлагают, и совсем иное — не иметь возможности выпить.
Мне не хочется принимать участие в чуждом мне обряде, но меня унижает и печалит то, что я…»

Будильник не зазвонил, а точно залаял мне в ухо!
Адский звон разорвал в клочья мозг. Звон, казалось, наполнил и переполнил меня самого.
Я себе на пару мгновений показался мешком с битой посудой, который трясут, трясут без всякой жалости.
Звон постепенно стих, как стихает резкая, но скоро уходящая боль.
Встаю, набрасываю халат. Машинально читаю строчку, написанную в общей тетради, раскрытой на столе.
«Беспомощные веки трепетали, как блёклые крылышки мотылька...»
Это я вчера выписал из дневника моей племянницы Маши. Девушка в приступе сверхчеловеческого доверия дала мне его почитать. Зачем? Видимо, она так же страдает от непонимания, от одиночества, как и я. И я кажусь ей таким мудрым-мудрым, добрым-добрым. Она, верно, думает, что такой взрослый и устало-насмешливый мужчина с седоватыми висками — наверняка сможет понять, проникнуться и что-то посоветовать. После чего жить станет проще и легче… Возможно даже — веселей.
А выписал я эту фразу, потому что делать пометку в её дневнике (она ведёт его в толстеньком пронзительно-голубом ежедневнике) не годится.
А если не выписать, то я быстро забуду, что собирался ей сказать.
А сказать хотел вот что.

-Маш, ну вот можно, можно, конечно, написать «Беспомощные веки трепетали, как блёклые крылышки мотылька». Правда, смущает слово «блёклые». Во-первых, крылышки мотылька чаще вовсе не блёклые, а напротив — изумительно красочные. По крайней мере, у меня первая ассоциация с крылышками мотылька именно такая. Во-вторых, почему веки — как блёклые крылышки? У кого вообще бывают «блёклые веки»? У больных младенчиков или у меркнущих старцев… А ты пишешь в дневнике о себе самой!
У тебя веки не блёклые, а самые обычные — розовые, имеющие некоторое сходство с нежного цвета ракушкой. Впрочем, и это сравнение — неточное, скользящее, а не прямо попадающее в цель…

Я уже в ванной, вожу от кадыка к подбородку безопасной бритвой. Сгребаю ей пену, как сгребает лопатой снег - рассветный меланхоличный дворник.
Продолжаю вести с Машей мысленный разговор.

-Чтобы фраза ожила и вспорхнула, нужно вдохнуть в неё жизнь. Вдохнуть, понимаешь? Ну, откуда взялось слово «вдохновение»? Бог вдыхает в кого-то творческую силу, и этот кто-то в свою очередь вдыхает в строку — жизнь. И тогда… Тогда и появляется уподобление век бабочкам или мотылькам, но… какое! Как сформулированное!!

Так долго вместе прожили, что снег
коль выпадет, то думалось — навеки,
что, дабы не зажмуривать ей век,
я прикрывал ладонью их, и веки,
не веря, что их пробуют спасти,
метались там, как бабочки в горсти.

Это Бродский, Маш. Этому можно завидовать. Этим можно восхищаться. Но важно другое.
Знаешь, в одной сказке… Ей-богу не помню, кто автор и как она называлась, да не в том дело! В той сказке какая-то фея говорит мальчику: «Есть много шкатулок, дитя моё, но самые интересные и, возможно, самые нужные — те, которые называют «шкатулки с секретом»!»
В шкатулках хранят украшения. А ещё раньше были шкатулки для писем. Музыкальные шкатулки ещё были: откроешь, и внутри тоненько затренькает нежнейшая мелодия. Шкатулки же с секретом — это те, что, скажем, имеют второе потайное дно.
А хитроумные японцы мастерили коробочки, которые собирались и разбирались при помощи сложных, требующих особой догадливости движений.
На Измайловском вернисаже заскорузлый дядька продаёт шкатулки, крепко пахнущие каким-то необыкновенным деревом. Странный у них аромат — сладкий и наглый. Обычно такие у торговцев глаза: сладкие и наглые. Но этот дядька — заскорузлый и невозмутимый. Сам его товар всё делает за него: подманивает, зазывает.
У него — тоже шкатулки с секретом. Нажмёшь на бочок или на донышко, и сбоку выскочит узкий потайной ящичек. Высунется, как дразнящий язык, а потом — щёлк, и нет его; опять спрятался.
К чему я про это? Написанный текст интереснее и нужнее всего, если он - «с секретом». Здесь требуются фантазия, ум, труд и вдохновение. Тогда…

Яичница трещит и буквально «постреливает» на сковороде. Это круглое поле боя, на котором взрываются лилипутские снаряды. И ещё она напоминает вулкан…
Господи! Я один такой урод, или есть и другие, для кого истинная пытка — спихивать горячую яичницу со сковороды в тарелку???
Вытряхиваю кетчуп в растёкшийся желток. Продолжаю мысленный монолог.

-Маша… Фраза, если ты хоть немного претендуешь на литературный стиль, должна быть такой вот «ШКАТУЛКОЙ С СЕКРЕТОМ».
Собственно, и мы все — шкатулки. Разные, очень разные… шкатулки…
Пустые, но хранящие запах лежавших внутри духов.
Затейливые с хитросплетениями резьбы, но поражающие тем, как мало помещается внутри.
Стальные, для шприца и ампул. Такие — беспощадно-полезные.
Музыкальные, с хрупкой балеринкой, вращающейся на тонкой ножке.
Тяжёлые ларцы, полные глупых и дешёвых пуговиц (но они тоже нужны, не так ли?).
Или с Кремлём на крышке, а внутри — пожухший партбилет и пара орденов.
Или ещё попадались у старых старух жестяные коробки из-под чая (красивые, с нарядными слонами и индусами в подкрученных усах), и чего-чего там только не было: моточки ниток, тёмно-золотые напёрстки, поломанные броши, запонки, угрюмые монеты, разорванные бусы… опавшие листки отрывного календаря…
И шкатулки с секретом…
Маша, ты точно — шкатулка с секретом.
Потому что ты ещё совсем молодое, подающее надежды создание!
Где-то там у тебя есть твоё второе дно. Ты и сама толком не знаешь, что сделать, чтобы открылся твой потайной ящичек. И дай Бог, чтоб у тебя было, что туда спрятать, когда ты его обнаружишь!..

А писать надо так, чтобы текст открывался, как шкатулка с… секретом… И чтобы было второе дно. И не пустое, а…

Мне уже скучно развивать эту тему.
Слишком много вещей отвлекает: выбор галстука, например, требует сосредоточенности и необыкновенной серьёзности.
Я смотрю в зеркало шкафа, слежу за змеиными движениями галстука. Я факир. Мои пальцы скручивают шёлковую змею, и она превращается в меч, аккуратно висящий на крахмале рубашки.
Закуриваю последнюю сигарету перед выходом из дому.
Сейчас будут улица, метро, опять улица…
Затем — редакция, экран компьютера.
Чужие статьи с немыслимыми оборотами. Слова там будут путаться друг с другом, точно нитки… А мне это распутывать, обрезать, втыкать булавки знаков препинания…
А тем временем солнце протягивает луч к раскрытой на столе тетради.

Беспомощные веки трепетали, как блёклые крылышки мотылька.
Tags: рассказы-импровизации
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments