korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

Categories:

РИСОВАНИЕ И ДЕТИ (1. Как я рисовал в детстве? (начало))






1. Как я рисовал в детстве?

Рисование занимало слишком много места в моей жизни, потому несколькими фразами тут не обойтись.
Самые первые рисунки делались вместе с дедом. Он был учителем математики, на столе его всегда лежали линейки. В том числе — такие, в виде прозрачных пластин с вырезанными в них овалами разного размера. До сих пор не знаю, зачем они, в принципе, нужны.
Мы с дедом прикладываем эту линейку к тетрадной странице, обводим простым карандашом овалы. Маленький оказывается вверху, большой — снизу. Горизонтальная черта пересекает верхнюю часть — это голова в шляпе. Далее «добавляются по вкусу»: ручки, ножки, нос и короткие решительные усы.
Короче, на бумаге появляется полный мужчина в шляпе. Это называлось «рисовать буржуев».
Процесс меня, конечно, увлекал. Но больше, пожалуй, сказать тут нечего. Дед умер, когда мне было три года. Следовательно, воспоминания эти относятся примерно к двухлетнему возрасту. Много ли тут припомнишь?
Сейчас для меня самое дорогое то, что так мы общались с дедом, который меня обожал. Судя по всему, он чувствовал во мне продолжение самого себя. Говорят, маленьким я был невероятно похож на деда — движениями, походкой. Да и сейчас иногда мама говорит: «Вот ты сейчас жест сделал — ну прямо ЖИВОЙ ДЕД!»
Потом я очень много рисовал…
Проснувшись утром (года в три-четыре), сразу кидался к письменному столу, где лежали бумага и карандаши. Как говорится, «душа горела».
Что именно рисовал не помню. Но какие-то ранние рисунки сохранились. Солдатики, герои книг, звери…
Приблизительно в три года меня впервые привели в изостудию при Музее изобразительных искусств.
Помню, занятия тогда проходили в храме; не действующем, естественно.
Как всё выглядело в реальности — не знаю, но в памяти сохранилось следующее. (Детские воспоминания необыкновенно интересны, но почти всегда искажены или художественно обработаны.)
Светлое, грандиозное по высоте помещение. Какие-то леса, уходящие под купол…
Мольберты, листы бумаги, краски. Довольно резкий запах гуаши и акварели. И бумага тоже пахла.
Сейчас запахи не играют для меня такой уж важной роли, но тогда — совсем иное дело. Невольно, когда я их вдыхал, мной постигалась внутренняя структура этих материалов. Правда, весьма своеобразно. Акварель, например, была влажной, блестела. В её аромате было что-то печальное, словно в состав её входили слёзы. Причём слёзы женские, это было бесспорно… Да и вид у этих красок был заплаканный. Такая, знаете, особенная дамская мокрота՜.
А бумага — рыхловатая, довольно плотная, но мягкая, - пахла теплом и чем-то призывным. В этом зале (а как иначе назовёшь помещение недействующего храма?) трудились ещё сколько-то там детей. Я не смотрел на них, я был стеснителен чуть ли не до физической боли.
Рисовал я тогда иллюстрацию к Золотому петушку. Сцену, где петушок клюёт в темя Додона. Краски текли по листу, меня это злило. Не помню, писал ли я до того акварелью. Скорей всего, писал. Но тут, почему-то, дело шло с трудом. Я нервничал.
Но руководитель студии, знаменитая Нина Николаевна Кофман, была в восторге. Сзади, над трёхлетним своим затылком, слышал я её восхищённые реплики.
Маму, естественно, распирало от гордости. Но сам я не был особенно рад…

Здесь необходимо объясниться. Как-то очень рано меня зачислили в гении. Все взрослые — близкие и чужие — ахали и вскрикивали, когда смотрели мои работы. Но вот развивало ли это во мне тщеславие?..
Очень серьёзно подумав, говорю с уверенностью — НЕТ! Дело было в том, что, рисуя, я настолько отдавался этому делу, что грядущие восторги не могли много значить. Сам процесс захватывал до невозможности.
Я уходил в творчество так, как некоторые уходят в музыку — безоглядно, полностью, с мистическим каким-то восторгом.
Самому мне сложновато сейчас объективно оценивать свои детские рисунки. Просто для меня они не вполне рисунки. Это, скорее, какие-то монологи… иди диалоги с Кем-то…
Например, рисую я портрет «Завистника». Вижу его мимику, скрюченные пальцы, намертво стиснувшие подлокотники кресла. Фон, думаю, должен быть, безусловно, бледно-зелёный. Именно это — цвет зависти. Болезненный, скучный оттенок. Оттенок «без будущего».
А вот на груди, на жилете или сюртуке этого господина, я густо, совсем не акварельно, вмазываю краску. Один мазок накрывает другой. Получается красивая, огненная язва. Так, в моей интерпретации, жжёт Завистника изнутри его низменная страсть. В сочетании с длинным брюзгливым лицом это выглядит интересно. Лицо — узкая чопорная маска. Ядовитая зелень в глазах (повторяю, зависть может быть только зелёной!). Человек старается скрыть свой порок, от напряжения стискивает подлокотники. А грудь его изнутри сжигает, проедает — огненная язва зависти.

Формулировки эти — сегодняшние, но они в точности отображают мысли и чувства меня пяти- или шестилетнего. Именно тогда я нарисовал этого Завистника.
Возможно, кто-то усомнится, что я так отчётливо помню, как я рисовал сорок лет назад. Но я потому именно так отчётливо и помню, что для меня процесс рисования был совершенно особенный, связанный с чем-то сакральным, глубоко таинственным, трудно объяснимым.

(Продолжение следует)
Tags: монологи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments