korpilyon (korpilyon) wrote,
korpilyon
korpilyon

С подачи Гали...

Richter[1]

Пять фактов о себе


У моего интернетовского френда, точнее, френдессы – Гали, прочитал о флешмобе «Пять фактов о себе». По ссылке перейти на сайт, где указаны подробности этой очередной блоггерской затеи не удалось: «Ошибка. Адрес не найден». Но я порылся в сети, кое-что отыскал…
О затее ничего не скажу: прохладно я отношусь к любым коллективным развлечениям. Но появилась мысль: отчего бы не рассказать о пяти каких-нибудь эпизодах своей жизни? Я и так ведь много пишу о себе, о своих переживаниях, наблюдениях и т. п.. Вот и подытожу биографические заметки пятью документальными рассказами…
Так и появился этот цикл – «Пять фактов о себе»…


Рихтер.


Мне было лет пять, наверно. Или шесть? В общем, возраст, что называется, был нежный, дошкольный. Вместе с братом мы занимались в изостудии при Музее изобразительных искусств имени Пушкина. Вела занятия Нина Николаевна Кофман. Дама она была одновременно вдохновенная и строгая. С безупречным художественным вкусом. При совершенно не русской, немецкой какой-то строгости, она с ошеломляющей нежностью относилась к нам с Севой. И к нашей маме – тоже. Вообще родителей своих учеников она недолюбливала, говорила:
- С детьми не так сложно. Главное испытание – общаться с родителями!
В основном, детей в изостудию приводили интеллигентные еврейские мамаши. Глаза их тревожным огнём дрожали сквозь дорогие очки: а вдруг их гениальных деток недооценят??? Это раздражало Нину Николаевну. Мама наша, хоть и не еврейского происхождения, а тоже, естественно, безумно с нами носилась. Но вот ей Нина Николаевна разрешила даже присутствовать на занятиях, помогать детям менять воду в банках (моя группа была для самых маленьких), прикнопить бумагу к мольбертам и пр..
Короче, отношение к нашей семье у Нины Николаевны было совершенно особое, трепетное. Мы с Севой ходили тогда в гениях, с нами носились…
Написал: «тогда же интеллигентская Москва млела от знаменитых «Декабрьских вечеров»», но, заглянув в Википедию, с удивлением прочитал, что «впервые фестиваль был проведён в 1981 г.». Или врёт Википедия, или тогда, году в 76-м, Святослав Рихтер просто дал концерт в Итальянском дворике музея, и к фестивалю музыки и живописи никакого отношения это ещё не имело…
Одним словом, Рихтер собирался дать концерт в музее. Нина Николаевна, зная, как много для мамы значит Рихтер (она обожала его с юности) и ещё желая удивить прославленного пианиста, предложила, чтобы я после концерта вручил ему нарисованный мной портрет Рихтера и своё стихотворение в прозе «О музыке Рихтера».
Просто так подойти и вручить было нельзя! Идею сперва должна была одобрить директор музея Ирина Александровна Антонова. Помню, как она лично инструктировала меня (пяти- или шестилетнего мальчика), как себя вести в торжественный момент.
- Не нужно ничего лишнего говорить. Подойдёшь, отдашь ему рисунки (кроме портрета красками было ещё несколько рисунков фломастером), Святослав Теофилович пожмёт тебе руку. Волноваться – тоже не надо, понимаешь?
Помню тогда меня очень удивило, что Антонова говорит со мной так официально и холодно…
А потом наступил тот знаменательный вечер. Что именно исполнял Рихтер - не помню. Но впечатление моё от его игры «вживую», ничем не отличалось от того, какое я получал, когда смотрел его выступления по телевизору. То есть, я понимал, что происходит какое-то «музыкальное священнодействие», но настоящего потрясения не было. К тому же я волновался, ожидая момента вручения великому пианисту своих рисунков. И думал всё время, как бы не кашлянуть: мама предупредила, что сидеть нужно, не дыша. Вот я и не дышал весь концерт…
После меня подвели к Рихтеру в каком-то маленьком служебном помещении, где столпилась московская элита. Помню, тёплый розово-оранжевый электрический свет, лысину Рихтера – тоже розово-оранжевую, сияющую. На столе в стеклянной вазе были печенья курабье. Меня, совершенно одеревеневшего, подвели к Святославу Теофиловичу. Представили. Я протянул рисунки. Рихтер, отрешённо улыбаясь, посмотрел их, протянул что-то вроде:
- А что? Ничего-о…
Антонова стала, выразительно артикулируя, читать моё стихотворение в прозе. Кажется, это было не очень кстати: пианист устал, слушал терпеливо, но с отсутствующим видом. Единственный, кто реагировал живо, напрягал лицо, вслушиваясь, – известный чтец Дмитрий Журавлёв. Дальше помню плохо. Видимо, мне похлопали. Внезапно супруга Рихтера – певица Нина Дорлиак схватила меня за бока, подняла до уровня своего лица, даже выше, и глубоко в меня заглянув, произнесла какую-то одобрительно-ласковую фразу. Меня скрючило от неловкости и раздражения. Я отвернулся.
- Миш, это же Нина Дорлиак!- не выдержав, воскликнула мама…
На этом испытание закончилось. Мы отправились домой. В гардеробе я заметил одного известного дирижёра (фамилии не помню). С мрачным видом он одевался. Его, наверно, не пригласили остаться с Рихтером после концерта. Я устал, меня клонило в сон.

Потом Нина Николаевна ужасно возмущалась тем, что ко мне отнеслись так небрежно. Правда, по её словам, мой портрет Рихтер повесил у себя в квартире на стену. Так это или нет – Бог знает.
Рихтер, по-прежнему, является для меня воплощением человеческого гения, практически – небожителем. Но как тогда, так и сейчас я не люблю искусственных ситуаций и стараюсь никому не навязываться.
И тем не менее, это воспоминание – одно из самых приятных и светлых для меня. Музей… Гениальный пианист… Мой рисунок…
Tags: монологи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments